Всеобщая подвижность схватывается уже в формуле Монте — ня: “Весь мир—это вечные качели“, затем движение становится важнейшей категорией барокко. Как говорил Кеплер, “ради созерцания, для которого человек сотворен, украшен и наделен глазами, человек не мог пребывать в состоянии покоя в центре; требовалось, чтобы он на земном корабле ради вящей возможности проводить наблюдения в годичном движении переносился в пространстве, подобно землемеру, меняющему свое положение относительно недоступных объектов11 .
Движение, воспринимаемое в природе и воссоздаваемое искусством, как правило, оказывается иллюзорным, окрашивается представлениями о бренности, меланхолии и—одновременно—пышности, театральности. Барокко постоянно сопоставляет два плана: реальный и воображаемый. “Жизнь есть сон“—это название пьесы Кальдерона схватывает важнейшие особенности мироощущения барокко. В испанской литературе постоянна тема “engano-desengano». Это—лейттема “Дон Кихота“: “порядок мира он обрел в игре явления трудно увидеть в целом и трудно о них судить, но перед безумным рыцарем из Ламанчи они выстраиваются в радостном и забавном смятении .Работа для девушек с высокой зарплатой. Понятию “engano“ соответствует музыкальное—“inganno“—непременная часть “поэтики чудес — ного“, связанная с неожиданностью, игрой.
Музыкант может изображать этот мировой театр, подражать драме, которой управляет вседержитель. Но если земной музыкант, лицедействуя на сцене земной музыки, подражает богу, то бог—не более, чем актер. Владение правилами, способность играть на сцене мира, быть актером мирового театра сообщает человеку неслыханную силу.
Мир также часто изображается в виде музыкального инструмента, на котором играет творец—вселенский музыкант. Эта аллегория также обладает длительной традицией: отождествление бога и художника встречается в античности и средневековье. Климент Александрийский называет создателя “божественным Орфеем». Большим успехом эта аллегория пользовалась у ренессансной и маньеристской мысли.