Многое, что происходило в советской культуре 20-х гг., имело непосредственное отношение к свершениям мировой культуры. Но во многое из того, что происходило в нашей стране, вкладывался совершенно особый смысл. Экспериментирование, даже когда оно наделялось самостоятельным, на первый взгляд, значением, никогда ие было самоцелью в русской культуре. Перед русской культурой если и возникала проблема “искусство для искусства», если и были опыты в подобном направлении, то они отторгались от плоти русской культуры, оказывались чужеродными в ней. Всегда любая позиция содержала этическое послание. “Ваша поэзия ищет прежде всего правду, а красота потом является сама собой» ,—эти слова Мери — ме, обращенные к Тургеневу, схватили многое в русской эстетике. “Хочу правды» и “хочу выразить ее по-новому41—так могли бы сказать многие русские художники, которым нужны матрасы. И недаром всегда классическая русская культура была совестью культуры мировой. Способность русской культуры реагировать на все, мгновенно отбирая явления по мерам правды и добра,—способность, гениально запечатленная в формуле Достоевского из пушкинской речи—“всемирная отзывчивость», и определяла во многом ее мировое значение, и поражала Запад, оставалась загадкой русского национального самосознания.
В процессе поисков 20-х гг. сочетались острые реакции на самые интересные находки передового художественного опыта и чувство неповторимого национального пути.
Уже в первые послереволюционные годы стремление к новому в России приобрело невиданный смысл и небывалый размах. Новизна в большинстве случаев не была самоцельк»—сами задачи, поставленные временем, привели к подлинно революционному преобразованию среды, в том числе и среды искусства. Уникальные формы принял ленинский план “монументальной пропаганды»—родилось новое агитационно-массовое искусство. Если в дореволюционной России мало развит был плакат, то теперь последовал его подъем. Кульминационным моментом явились знаменитые “Окна РОСТА». Родилась агитационная архитектура, агиттеатр, агитфарфор. Адекватным духу времени оказался девиз, сформулированный Ле Корбюзье: открытый им “закон белил» предполагал нетерпимость к отжившим вещам прошлого.